Комментарий перед частью: Библиотека – предположительно та, где проходила выставка картин Родиона Лапенко. Театр тоже настоящий и конкретный – Ведогонь-театр.
Пара проснулась от шума воды в ванной комнате и какого-то мычания. Скворец, как всегда, пел в душе, но раньше он это делал только на английском. Свиристель ещё была слишком сонная, чтобы вслушиваться – мелодия была как у «Поющих колокольчиков», английской рождественской песенки. Для него это не было чем-то странным – летом Ричард мечтал о зиме и наоборот. Нет, Таня ничего не заметила, но Грач знал, когда люди хранят секреты – он и сам много чего скрывал, например, то, что он знал 36 языков и сейчас изучал ещё один, который он не утаивал – русский жестовый язык, чтобы разговаривать с любимой даже тогда, когда боль не позволяет ей носить «стрелу». Её-то родители научили жестам ещё до школы, чтобы облегчить трудности, которые часто возникали, когда Танечка хотела с кем-нибудь подружиться. Грач был только рад выучить что угодно для любимой и заодно рассказать кучу фактов про другие вещи, однако сейчас Юрий не хотел раскрывать знание языка, на котором пел Ричард. Это действительно были «Поющие колокольчики», но вместо привычных слов в припеве чётко звучало «айсакелль, айсакелль». Грачевич окончательно проснулся и снова стал журналистом.
Связана ли такая внезапная внутренняя свобода с количеством выпитого? Позволил ли Скворец себе петь, думая, что его никто не поймёт? Связаны ли «колокольчики» с «там», где жил Ричард? С кем он жил? Почему он настолько сильно переживает за Розу-Робота, что сломался только тогда, когда подумал о его смерти? И кто тот человек, который в нём нуждался?
«Что случилось?» – повернувшись на бок, спросила женщина жестами, словно почувствовала, как любимый весь напрягся. Тот хотел просто помахать головой, но для практики языка он должен был что-то сказать. «Я жду, когда освободится ванная. Я должен не забыть зубную щётку,» – показал Юра, но слишком перестарался – когда он показывал жест «зубная щётка», ведя указательным пальцем вперёд-назад вдоль губ, он чуть не ткнул Тане в глаз.
– Танюша, прости, я не хотел! Тебе сильно пребольно? – Грач не на шутку взволновался, когда Свиристель ойкнула.
«Всё хорошо, я в порядке» – показала женщина, одновременно машинально тоже используя вербальную коммуникацию. Увы, она знала, что любимый не может её понять, поэтому дублировала жестами. В знак того, что она не сердится, Танечка поцеловала мужчину в щёку и придвинулась ближе, взяв его за предплечье.
Как же хочется вот так всю жизнь проваляться вместе, болтать ни о чём, подумала Восьмиглазова. Немного не открывая глаза до конца, как всегда, она начала медленно рассказывать что-то про то, как она уже решила начать присматривать себе новую работу – на должности директора Юрий был готов давать любимой вечный декретный отпуск, лишь бы она восстановилась и отдохнула, но нет. Таня рвалась на работу, но пока выбирала, какую. Как бы она ни понимала энтузиазм, связанный с журналистикой и телевидением, разделить его в полной мере ей было трудно. Свиристель любила контролировать что-то, но не быть в центре внимания. Уж слишком её манила надпись от руки на потрёпанном временем листке: «ТРЕБУЕТСЯ БИБЛИОТЕКАРЬ». Тане такая перспектива нравилась, учитывая, что контроль заключался в упорядочивании и создании собственного порядка, да и несколько лет назад неподалёку от библиотеки открылся театр; когда Маргаритка подрастёт, можно, нет, нужно будет ей устраивать культурный досуг и всесторонне развивать девочку.
– Мне только непонятно вот что: если они ещё до появления нашей городской временной петли переехали, то за шесть лет такая внезапная нехватка кадров – это подозрительно или нет? Я никогда не работала нигде, кроме ТВ, да и от Скворца никто никогда не уходил, даже по своему желанию и даже ты, – Таня на мгновение перестала жестикулировать, чтобы опереться на локоть и поцеловать Юру в нос; каждый раз тот тушевался, но не отворачивался. – А в библиотеках наверняка всё по-другому. Помню только, как в школьной библиотеке у нас была несменная бабушка, которая, кажется, до сих пор выдаёт учебники. Как было в универе, я и сама не помню – была занята подработкой у Ричарда, а он взамен пытался меня заманить своей домашней библиотекой. Справедливости ради, ты помнишь, как мы втроём намучались при переезде. И ведь я там сидела часами, обложившись пыльными ф-о-л-и-а-н-т-ы, пока искала что-нибудь для курсовых.
– Ты огромная молодец, Пташка, – начал чеканить по одному предложению за раз Грач; жестовые языки не были его коньком, он легче запоминал правила в таблицах, написанных от руки. А вот когда руки пригождались в самой речи… в общем, Юра знал, что ему нужно усерднее практиковаться. – Но за работу не переживай. Мы с Ричардом будем помогать всегда. Мы твои должники. Сначала встань на ноги. Потом я их заставлю тебя нанять. И пролью чистую водицу на тех Б-И-Б-Л-И-О-Т-Е-К-А-Р-И (Грачевич пока так и не запомнил разницу между жестами «библиотека» и «библиотекарь», поэтому было легче продактилировать. Бонусом жестов было то, что там были свои синтаксис и грамматика, поэтому именительный падеж при калькировании слова в язык, где подобных правил не было, вроде бы не должен был быть ошибкой. А если и был, то в Гнезде все и так уже друг друга понимали с полуслова, особенно такого длинного), которые ушли.
Оба засмеялись. Юра почувствовал запах шоколада, хотя точно знал, что в последнее время никаких какао-продуктов в квартире и не находилось. Это Юрочка так чувствовал счастье. Шоколад и золотая аура, словно дымка с пластиковыми блёстками, которые прилипали на все поверхности, запах и видение, которые обволакивали душу изнутри, из-за чего хотелось кричать от счастья. Блёстки смеха перешли в оранжевые бусины бисера, они уже отстукивали от пола, но не так, как деревянные бусины, нет. Крупные и натуральные вызывали страх, а сейчас это были шарики, словно маленькие паучьи глазёнки, только яркие, то ли как солнце, то ли как танины волосы цвета лигатуры какого-нибудь дорогущего духового. И на виноградную лозу волосы её сейчас не похожи – в своём естественном состоянии это были не столько кудри (не менее любимые, просто другие!), сколько волны или корни могучего дерева. Всё было замечательно, от мерцания блёсток и звона бисера, до смеха пары в унисон.